- Похоже, бесполезно объяснять вам, мистер Хокет, что ваши речи совершенно непристойны, - ледяным тоном произнес Нейрс. - Но, может быть, вас проймет хотя бы то, что по сути они для вас опасны: вы практически признаете, что ненавидели покойного.
- А-а, за решетку хотите меня упрятать, да? - ухмыльнулся любитель поговорить. - Ну-ну. Только вам придется соорудить большущую тюрьму знаете, сколько миллионов бедняков ненавидели Уайза, да не просто так, а за дело? И ведь я не вру, вы сами прекрасно это понимаете.
Нейрс ничего не ответил; все молчали, пока Элайас не заговорил, слегка шепелявя и растягивая гласные:
- Эта дискуссия, на мой взгляд, совершенно бесплодна и ничего не дает ни нам, ни вам. Нас пригласили сюда либо затем, чтобы запросить у нас определенные сведения, либо вообще чтобы подвергнуть перекрестному допросу. Если вы способны нам поверить, знайте: никакой информацией мы не располагаем. Если же не способны, скажите, в чем нас обвиняют. Против нас нет и не может быть ни тени улик - мы имеем отношение к этим убийствам не больше, чем к гибели Юлия Цезаря. Задержать нас вы не рискнете, хотя и вряд ли нам верите. Так зачем мы здесь собрались?
Элайас встал и принялся неторопливо застегивать свой плащ; его приятели сделали то же самое. Когда они подошли к двери, юный Хорн повернулся, обратив к дознавателям свое бледное лицо фанатика.
- Мне хотелось бы еще упомянуть, что я всю войну просидел в вонючей тюрьме, - сказал он. - И все потому, что не хотел никого убивать.
Все трое вышли; остальные мрачно переглянулись.
- Ну, с их стороны это, конечно, отступление, но не похоже, что для нас то победа, - заметил отец Браун.
- Мне все равно, - заявил Нейрс, - если не считать того, что бездельник и богохульник Хокет выругал меня последними словами.